Меню

Русский очевидецL'Observateur russeФранцузская газета на русском языке

Меню
понедельник, 24 июля 2017
понедельник, 24 июля 2017

Два «Вишневых сада» Льва Додина в Париже

Огулбиби МАРИАС 0:40, 12 апреля 2015Наши встречиРаспечатать

Если вдруг разговор зайдет о богатствах России, то, думаю, самым главным её богатством нужно считать людей, среди которых время от времени рождаются гении.

Si lors d’une discussion, l’on dérive soudainement sur les richesses de la Russie, je pense alors que sa richesse principale est son peuple, qui donne naissance de temps à autre à des génies.

Cerisaie

Первый гений, кого я имею в виду – это Чехов, чьи спектакли более века не сходят с подмостков больших и маленьких театров всего мира. Причем, сколько постановок, столько новых версий, будто его пьесы, как безразмерная рубашка, подходят всем. Второй гений – это режиссер Санкт-Петербургского Малого драматического театра Лев Додин, который через призму Чехова отражает наш мир, каким он его видит, чувствует. Кстати, к богатствам России нужно еще добавить сам Театр. Несмотря ни на что, в любые времена – светлые и темные, теплые и холодные, даже в наше время повального увлечения интернетом и падения интереса к книгам, десятки лучших московских и питерских театров берутся всегда штурмом.

Свой первый «Вишневый сад» Лев Додин поставил в 1994 г. в Париже, прямо во время продолжительных гастролей, которые проходили с триумфом в театре «Одеон». Сегодня его театр привез в Париж абсолютно новый «Вишневый сад». Вторую постановку пьесы питерские артисты сыграют 12 раз до 18 апреля в парижском театре Монфор (Monfort).

Первый «Вишневый сад» Додина был, как сама эпоха начала 1990-х г.г. – пора надежд, радостных ожиданий, пора еще неутраченных иллюзий о свободе. В этой романтической постановке была удивительная игра света и теней, которая то высвечивала белые цветы вишневых деревьев за окнами, так что зрителю даже чудился пленительный, дурманящий аромат, то погружала в таинственную мглу. Все персонажи были выдержаны в, так сказать, хрестоматийном ракурсе. Мы как обычно переживали за романтическую помещицу Любовь Андреевну и одинокую Варю, возмущались безжалостным купцом Лопахиным, представлявшим, как говорилось в учебниках, нарождающийся капиталистический класс.

Новый додинский «Вишневый сад» спустя 20 лет уже не тот, что прежде. Сам сад теперь можно увидеть только на большом экране. Кадры, снятые на старый лад, как немой фильм, льющиеся из старинной передвижки, переносят героев в прошлое, когда вишневый сад цвел пышным цветом, когда все были молоды и счастливы, и были живы близкие. Всё действие спектакля не происходит на большой сцене, белое полотно экрана прикрывает темную неуютную сцену с тусклым прожектором где-то в глубине, герои только время от времени переступают эту черту. А так они приходят из-за спин зрителей, играют, спускаясь по ступенькам, или остаются между рядами среди нас, и мы чувствуем их дыхание, слышим как бьются их сердца, они играют за биллиардным столом в центре зала. На узкой полоске между сценой и первым рядом, где тесно сгрудились зачехленные кресла, занавешенный шкафик, нераспакованный багаж, в такой неприкаянной, почти привокзальной атмосфере и происходит все действо. Стерев грани между героями и зрителями, режиссер заставил нас пережить трагедию чеховских героев по-новому, будто Антон Павлович где-то среди нас и пишет о нас.

Эту пьесу великого Чехова Лев Додин называет пророческой. За 20 лет изменился мир, изменились мы, и Лев Абрамович смотрит на «вишневый сад» по-другому. Он сократил реплики, добавил факты из черновых вариантов писателя, убрал второстепенные персонажи и усилил отдельные роли. Как например, старик Фирс (Александр Завьялов), который очень мало появляется у Чехова, у Додина, он то и дело возвращается на сцену и повторяет свои короткие, некогда казавшиеся бредовыми реплики. Этот персонаж, символизирует прошлое, он то и дело говорит о воле, как о беде, а сегодня, говорит он, «все враздробь, не поймешь ничего». Другой персонаж, во много раз преувеличенный в новой версии – это купец Лопахин, сыгранный так великолепно, так отчаянно, на всю катушку артистом Данилой Козловским. Вот кто символизирует сегодняшний день, он один здесь знает и чувствует, как надо жить, он уверен, что за деньги все можно купить. «Со свиным рылом и в калашный ряд» — этот хищник один понимает, что надо брать от жизни всё и сейчас. И прибирает к рукам, не смущаясь всё, берёт и Варю, и тут же бросает её без жалости. Не знаю, простил бы Антон Павлович Льву Абрамовичу такую вольную интерпретацию отношений его героев или нет, но в нашу эпоху одноразовых вещей и одноразовых чувств, вероятно, это был необходимый ход.

Интересный факт — в первом спектакле роль вечного студента Пети Трофимова, идеалиста, уверенного в светлом будущем, чувствующего себя выше любви, выше денег, сыграл Сергей Курышев. В новой постановке этот артист играет роль конторщика Епиходова, который готов служить при любом режиме. Случайность ли это или намек?

Чехов устами Пети Трофимова говорит, что «Вся Россия наш сад». Для подготовки второй версии пьесы постановщики МДТ долго искали для съемок настоящий вишневый сад, и не нашли в России таковой, пришлось ехать снимать в Германию. Когда Лопахин представляет этот фильм господам, растрогавшимся от вида их любимого сада, от мелькания родных лиц, он неожиданно прерывает поток их наивных воспоминаний своим планом раздробить вишневый сад и сдать его дачникам. И тут же на экране вишневый сад дробится на участки, трансформируется в рубли... А когда хозяева покинут имение, план лопахиных осуществится, сад — Россию растащат по кусочкам...

 Признаюсь, сколько бы раз ни смотрела «Вишневый сад», самая последняя сцена каждый раз вызывает у меня пощипывание в носу. В 1994 г. эта сцена была по-чеховски лаконична: незабвенный Евгений Лебедев, приглашенный тогда на роль Фирса, держа дрожащей рукой свечу, стучал в стеклянную дверь и обреченно глядел на нас издалека. На сей раз Фирс ходил в темноте совсем рядом, среди нас, натыкаясь на ряды, гремя ключами в замочных скважинах. Мне казалось, что эта сцена длится невыносимо долго, будто Фирс, медленно, мучительно тянет нас за наши нервные струны. Но вот он подходит к сцене, трогает экран, который только что колыхался, сдергивает эту белую ткань, и зал как от резкого пронзительного электрического шока вздрагивает – сцена наглухо забита свежевырубленными досками. Фирс с его прошлым, с нашим прошлым (?) остается забытый всеми в запертом доме. И на досках неожиданно возникает отражение всех бывших обитателей имения в белых одеяниях, будто из каких-то дальних иллюзорных сфер...

Le premier génie qui me vient en tête se trouve être Tchekhov, dont les spectacles ne sont pas sortis des planches des grands et petits théâtres du monde entier durant plus d’un siècle. Avec en outre, autant de mises en scène que de nouvelles versions.Le second génie est le metteur en scène du Théâtre Maly de Saint-Pétersbourg, Lev Dodine qui, à travers le prisme de Tchékhov, reflète notre monde tel qu’il le perçoit et le ressent. D’ailleurs, on se doit d’ajouter aux richesses de la Russie, le théâtre en lui-même. Même à notre époque où internet se veut le maître du divertissement, une dizaine des meilleurs théâtres moscovites et pétersbourgeois sont continuellement pris d’assaut.

C'est en 1994, à Paris, que Lev Dodine a livré sa première « Cerisaie ». Il a mené à cette époque une grande tournée, qui a connu un succès triomphal au théâtre « Odéon ». Aujourd’hui, son théâtre a amené à Paris une toute nouvelle « Cerisaie ».

La première « Cerisaie » a été pleine d’espoir et d’expectations heureuses, tout comme l’était le début des années 90.Tous les personnages étaient représentés au plus proche de leurs versions classiques. Comme d’habitude, nous nous étions inquiétés du sort de la propriétaire romantique Lioubov Andréïevna et de la solitaire Varia, nous nous sommes indignés face à l’impitoyable marchand Lopakhine, qui représente, comme il est dit dans les manuels scolaires, la classe capitaliste naissante.

Vingt ans plus tard, la nouvelle « Cerisaie » n’est déjà plus ce qu’elle était. Maintenant le jardin est représenté sur un écran géant. Les images, prises à l’ancienne, conduisent les héros dans le passé, quand la cerisaie arborait une couleur somptueuse, quand tous étaient jeunes et heureux, et que leurs proches étaient en vie.

Les héros arrivent dans le dos des spectateurs, jouent en descendant les marches, ou restent entre les rangs parmi nous, et nous sentons alors leur respiration, nous entendons battre leurs cœurs. Ayant effacé les limites entre les protagonistes et les spectateurs, le metteur en scène nous force à revivre la tragédie des héros de Tchékhov d’une nouvelle façon, comme si Anton Pavlovitch était parmi nous et écrivait à propos de nous.

Lev Dodine qualifie la pièce du grand Tchekhov comme prophétique. En 20 ans, le monde a changé, nous avons changé, et Lev Abramovich perçoit « La Cerisaie » d’un regard différent. Il a raccourci les répliques, ajouté des faits issus des brouillons de l’écrivain, retiré les personnages secondaires et a mis l’accent sur certains rôles. Par exemple, celui du vieux Firss (Alexandre Zavialov), qui apparaît très peu chez Tchékhov, et qui, chez Dodine, revient sur scène et répète ses courtes répliques. Ce personnage symbolise le passé et il réitère ses propos sur la liberté, comme sur le malheur, et qu’aujourd’hui, dit-il, « tu n’y comprendras rien  ». Un autre personnage de la nouvelle versiondont le rôle est amplifié, n'est autre que le marchand Lopakhin, remarquablement et passionnément joué par l’artiste Danila Kozlovski. Et c’est bien lui qui représente notre époque, car il est le seul à savoir et à sentir de quelle façon il faut vivre et il est certain qu’avec l’argent l’on peut tout acheter. Sans gêne d’aucune sorte, il s’empare de tout, il s’empare même de Varia, qu’il jette de suite sans la moindrepitié. Je ne sais pas si Anton Pavlovitch pardonnerait à Lev Abramovich une telle liberté d’interprétation des relations de ses héros ou non, mais à notre époque qui est celle des choses et des sentiments éphémères, c’était une manœuvre nécessaire.

Via son personnage Piotr Trofimov, Tchekhov déclare que « Toute la Russie est notre jardin ». Pour la préparation de la seconde version de la pièce, les metteurs en scène du Théâtre Maly ont longtemps cherché une vraie cerisaie pour les images de la pièce, et n’en trouvant pas en Russie, ils ont dû filmer en Allemagne. A l’écran, la cerisaie se brise en petits morceaux, et se transforme en roubles… Et quand les propriétaires quitteront le domaine, le plan des Lopakhin se réalisera, le jardin-Russie éclatera en mille morceaux…

Je reconnais, que malgré le nombre de fois où j’ai pu regarder « La Cerisaie », la toute dernière scène me fait à chaque fois monter la larme à l’œil.

Cette fois-ci, Firss marche parmi nous, dans l’obscurité la plus totale. Je croyais que cette scène était insoutenablement longue. Mais voilà qu’il s’approche de la scène, touche l’écran, arrache ce tissu blanc, et la salle tressaille, car la scène est totalement remplie de planches fraîchement coupées. Firss demeure seul avec son passé, notre passé (?), enfermé dans sa maison oublié de tous. Et soudain, un reflet des anciens habitants de la propriété apparaît sur les planches, tel une illusion d'une dimension lointaine...

2 комментария

  1. Dina A.:

    Спасибо. Читала, и как будто сама сидела в зале. Автор — счастливица — увидеть на сцене бесподобного Лебедева.

  2. Варя Г.:

    Уважаемая рендация! Восторги «читателей» по поводу публикаций не могут затемнить следующего факта. В последнее времчя ваш сайт стал тусклым и малоинтересным, если не считать патологических изысканий насчет Власова, Гитлера, Сталина и К°.Статьи напоминают сочинения первокурсниц московского журфака. А отчего не видно Осеан?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.