Меню

Русский очевидецL'Observateur russeФранцузская газета на русском языке

Меню
среда, 28 июня 2017
среда, 28 июня 2017

Горько-сладкая свобода изгнания | Cette douce-amère liberté de l'exil

Анастасия АБРАМОВА-Корбино 0:37, 20 марта 2013ОбществоРаспечатать


Во французском языке есть такое слово exil. Русский эквивалент «изгнания» в полной мере отражает только один смысл, одну грань перевода, то есть принудительный отъезд. Вторая же — эмиграция по собственной воле — остается в тени, смысл этот не передан до конца, либо частично утрачен.

Il y existe en langue française le mot exil. Son équivalent russe « izgnanie » ne revêt qu'une seule acception, à savoir le départ forcé. La deuxième signification — celle de l'émigration volontaire — reste dans l'ombre, sa signification n'étant pas retranscrite jusqu'au bout ou perdant partiellement son sens initial.


gare-saint-lazare-m9202-2

Photo: Vladimir Bazan


Концепта самоизгнания, выраженного одним словом, как такового в русском языке не существует, за исключением, пожалуй, эмиграции, но она также имеет скорее лишь один оттенок — перемещения, а не состояния и условий, как в случае с изгнанием.

В свете событий, происходящих с нашей страной и людьми в ней, хочется упомянуть еще так называемую «внутреннюю эмиграцию» как состояние ухода внутрь себя. В данном случае, от чего эмигрирует человек? От не устраивающего политического режима? Или от самого себя?

***

На свадьбе в Париже было много тостов. Здесь это называется discours, то есть «речь». Без поднятых/разбитых бокалов, естественно. А также без пьянок, драк и прочей свадебной атрибутики. Был один тост от друзей, идея которого заключалась в придумывании по первым буквам алфавита слов, которые, по их мнению, подходят нашей франко-русской паре. Называли и верность, и любовь, и дружбу, а вот на букву «е» нам досталось étranger, то есть «иностранец», чужой. Много было сказано о том, что мы все в какой-то мере иностранцы по отношению ко второй половине. Каждой паре, независимо от национальной принадлежности, предстоит узнавать друг друга, подделывать под себя. Либо привыкать, стирать, либо культивировать различия.

Но истинный смысл от меня не ускользнул. По сути, я навсегда останусь иностранкой, даже после сведенного на ноль акцента, вытертой из паспорта девичьей фамилии и приобретенным французским шиком с помощью всех тряпок, купленных в «Галери Лафайет». Потому что иностранец — это не временное явление, а диагноз или состояние души. Поэтому и на меня всегда будут смотреть как на экзотический вид в зоопарке, с опаской и непреодолимым любопытством поглощая каждое слово, с плохо прикрытым удовольствием улавливая акцент.

Был еще тост от родителей, где красным курсивом проходило слово séparation — как отделение, отрыв от корней. В моем гороскопе есть змееносец, то есть тот, кто переступает через свою карму, кто сжигает за собой мосты, но постоянно восстает из пепла, самовозрождаясь.

Замечательный венгерский писатель Шандор Мараи, покончивший жизнь самоубийством в эмиграции в Калифорнии, антифашист, антикоммунист и антитоталитарист, долгое время находившийся под запретом у себя на родине, романы которого до сих пор не переведены на русский язык, очень хорошо пишет в «Чудо Сан-Дженнаро» об изгнании.

Его персонаж, пересекая Европу, углубляясь все дальше на запад, становится апатридом, человеком без гражданства. В своем бегстве он поэтапно сбрасывает с себя признаки какой-либо национальной принадлежности — начиная со стертых родных акцентов над именем в международном паспорте и заканчивая растворением личности на неопределенной границе мировых морей и континентов.

Французский философ Жан-Люк Нанси в своем эссе «L'Intrus», не переведенном на русский язык, говорит, что иностранцем можно быть по отношению к самому себе, например, когда больному вживляют новый орган, и он чувствует, что является чужим самому себе. Вот эта чуждость проявляется еще и тогда, когда человек, лишившись либо отказавшись от своей первой личности, начинает строить вторую, постепенно вживляясь в нее, с чистого листа.

И действительно, любой эмигрант, скорее всего, сталкивается с этим явлением, которое очень часто начинает проявляться в бытовых деталях, например, в поиске работы, в результате которого он чаще всего занимается делом, которое, будучи у себя на родине, даже не мог для себя помыслить. А еще язык, чужой, который даже при совершенном владении создает непреодолимую дистанцию между иностранцем и окружающим миром. Подлинное глубинное понимание кажется недостижимым, заменяется суррогатом искусственно созданного какого-то межъязыкового диалекта.

Создается дистанция и по отношению к самому себе, так как происходит формирование совершенной новой и незнакомой личности, говорящей на чужом языке и жертвенно отказывающейся заниматься тем, для чего она, собственно, была предназначена. То есть такой разрыв со своей внутренней первичной идентификацией. Это серьезные жертвы, на которые нужно решиться либо нет. Но они не единственные, что является недешевой ценой видимой свободы.

Индивидуальная история вписывается в общий контекст, отражает настрой эпохи. Так моя личная история вписывается в общий отрыв от корней, их утерю, утрату и невозрождение традиций. Одним из ключей успеха Европы является, на мой взгляд, гармоничное слияние прошлого и современности, такая способность сохранить то, что было создано раньше, модернизировав его, не проходя через полное разрушение.

Современную Россию характеризует сосуществование двух экстремальных противоположностей — тех, кто застрял в дореволюционной — на выбор — советской России. Как мой отец, с гордостью показывающий мне часы своего отца, которые так и идут по советскому времени, чтущий царя-батюшку. И другие — те, кто прошел по головам, стерев из памяти и из прошлого опыт предков. Память во мне была уже стерта до меня и за меня. Подсознательное внутреннее несогласие с этим актом ведет к добровольному изгнанию, в котором, таким образом, есть что-то одновременно от свободы, но и принуждения.

Я вместе с моим поколением нахожусь в пьяной левитации от невесомости, подвешенности и кундеровской «невыносимой легкости» перемещения из пространств и реальностей с горько-сладким привкусом свободы изгнания из бывшего раньше моим мира и из меня самой. И внедрение в какую-то новую, чужую оболочку, в которой я пока только учусь жить.

Le concept d'« auto-exil » en un seul mot n'existe pas tel quel en russe, à l'exception peut-être du terme « émigration », mais celui-ci implique certainement la notion de déplacement, mais pas d'état ou de condition comme c'est le cas pour le terme « exil ».

A la lumière des événements qui se déroulent dans notre pays, j'ai aussi envie de mentionner ce qu'on appelle « l'émigration intérieure », en ceci qu'elle constitue une forme d'exil au sein d'un même pays.

Beaucoup de toasts ont été porté au cours de mon mariage à Paris. On appelle ça un « discours ». Sans verre jeté par dessus l'épaule, cela va de soit. Sans beuverie ni bagarre et autres attributs du mariage non plus. Un toast a été porté par les amis, l'idée, qui selon eux convenaient tout à fait à notre couple franco-russe, étant alors de suivre l'ordre alphabétique. Ils ont donc cité l'amour et l'amitié, le dévouement, et lorsqu'est venue la lettre « e », c'est le mot « étranger » qui a été cité. On a dit beaucoup de choses au sujet du fait que chacun est un étranger pour l'autre. Tous les couples, indépendamment de l'appartenance nationale apprennent à se connaître, à connaître les particularités de chacun, à se façonner ou à s'habituer, à effacer ou à cultiver les différences.

Mais le véritable sens de ce mot ne m'a pas échappé. Dans le fond, je suis et je resterai toujours une étrangère à leurs yeux, même après avoir fait disparaître mon accent, effacé mon nom de jeune fille sur le passeport et adopté le chic français via l'achat de quelques habits aux Galeries Lafayette. Car lorsqu'on est étranger, on le demeure, ça n'est pas temporaire : c'est un diagnostique, un état de fait. C'est la raison pour laquelle on me regardera toujours comme on regarde une bête exotique au zoo, avec une certaine précaution et une irrésistible curiosité, suspendu à chacun de mes mots avec un plaisir à peine dissimulé.

Un autre toast à été porté par les parents, durant lequel est apparu le terme de « séparation », en lettres rouges italique, dans le sens du détachement d'avec ses racines. Dans mon horoscope il y a le Serpentaire (ou Ophiucus), c'est-à-dire celui qui transcende son karma, qui brûle les ponts derrière lui, mais qui renaît de ses cendres, qui s'auto-régénère.

Le remarquable écrivain hongrois Sándor Márai, antifasciste, anticommuniste et antitotalitaire, longtemps interdit de cité dans son pays et qui a mis fin à ses jours en exil en Californie — et dont les romans ne sont toujours pas traduits en russe — parle très bien de l'exil dans « Le miracle de San Gennaro ».

Son protagoniste, visitant l'Europe et s'enfonçant toujours plus vers l'Ouest, devient un apatride, un homme sans citoyenneté. Dans sa fuite il se débarrasse progressivement des marques d'une quelconque appartenance nationale, en commençant par effacer les accents que son nom porte sur le passeport et en terminant par la dissolution de son individualité dans l'indéfinissable frontière qui sépare les mers des continents.

Le philosophe français Jean-Luc Nancy écrit dans son essai « L'Intrus », qui n'est pas traduit en russe, qu'on peut-être étranger à soi-même, comme lorsque qu'un malade se voit greffer un nouvel organe : il sent qu'il est étranger à lui-même. Cette « extranéité » se manifeste également lorsque quelqu'un, après avoir perdu ou abandonné son identité originelle, commence à s'en construire une nouvelle qui se s'écrit progressivement sur une page blanche.

Et de fait tout émigrant se heurte à ce phénomène, qui bien souvent commence à apparaître dans les petits détails de la vie quotidienne, par exemple lorsqu'on est à la recherche d'un emploi et qu'on se retrouve par la suite à faire des choses qu'on n'aurait jamais pu ne serait-ce qu'envisager dans son pays natal. Il en va de même avec la langue : la langue étrangère, même lorsqu'elle est parfaitement maîtrisée, installe une distance insurmontable entre l'émigrant et le monde environnant, la compréhension véritable et profonde semble inaccessible, et est remplacée par un succédané artificiel, une espèce de dialecte inter-lingual.

Il y a également une distance qui s'installe au sein d'un même individu, car on assiste à la formation d'une toute nouvelle personne, laquelle parle une langue étrangère et se détourne de son essence originelle. Il s'agit d'une facture de son identité. Il est ici question de sacrifices. Mais ceux-ci ne suffisent pas à s'offrir une apparente liberté.

L'histoire individuelle s'inscrit dans un contexte général et est le reflet d'une époque. Ainsi ma propre histoire s'inscrit dans le contexte général d'un déracinement, de la perte des repères et des usages du pays d'origine. Une des clés de la réussite de l'Europe est à mon avis la fusion harmonieuse du passé et du présent, cette capacité à conserver ce qui existait tout en le transformant afin de l'intégrer au monde d'aujourd'hui.

L'existence de deux éléments de contraste est caractéristique de la Russie contemporaine : il y a d'un côté ceux qui sont restés embourbés soit dans la Russie pré-révolutionnaire soit dans la Russie soviétique, comme mon père, qui brandit avec fierté la montre de mon grand-père toujours à l'heure soviétique. De l'autre, ceux qui ont décidé d'oublier les expériences passées de leurs aïeux. Pour ma part j'ai fait table rase du passé. Le refus inconscient d'une telle disposition m'a conduit à un exil volontaire qui relève à la fois de la liberté et de la contrainte.

Comme tous ceux de ma génération, je me trouve dans un état de flottement, comme en apesanteur, telle « l'insoutenable légèreté » de Kundera, entre le réel et l'irréel avec un arrière goût doux-amer de liberté et d'exil, loin de mon pays natal et comme étrangère à moi-même. Je suis projetée dans un environnement nouveau et étranger au sein duquel je commence seulement à m'intégrer.

Теги: