В эмигрантском Париже 1940-х годов библиофильство было не просто хобби — это был способ сохранить культуру.

Предположительный портрет Тарасова. Создано при помощи нейросети Kandinsky

Меня зовут Виталий Яковлев. С любезного позволения редактора «Русского Очевидца» я продолжаю наш неспешный, но, надеюсь, захватывающий путь по миру книг — и людей, что шли с ними рядом.

Это не просто статьи. Это попытка уловить запах переплёта, скрип страниц, силу личного почерка на полях и, быть может, легкий шёпот истории, оставшийся между строк.
Здесь нет сухой библиографии — есть страсть, случайности, казусы, подделки и подлинности, трагедии и курьёзы. Потому что книга — это не только бумага, но и человек, который её держал.

Я — собиратель
Если у вас есть старые русские книги, журналы, рукописи, письма, архивные фотографии — или просто забытая коробка на чердаке, где «что-то по-русски» — не спешите выбрасывать.
Иногда именно так находят уникальные автографы, печати утраченных издательств или следы больших судеб.
Я всегда готов рассмотреть, приобрести или просто помочь понять, что у вас в руках.

✉️ Адрес для связи — внизу страницы.

Открываем следующую историю и напоминаю, не стесняйтесь меня поправлять, если в чем-то ошибся.

В эмигрантском Париже 1940-х годов библиофильство было не просто хобби — это был способ сохранить культуру. А иногда дополнить, изобретая новые сюжеты.

Среди коллекционеров, торговцев, посредников существовала одна тень — человек, которого знали под фамилией Тарасов. Или, по старинке, Тарасович

О нём почти не писали в открытую, но его имя всплывает в письмах Георгия Молева, Александра Лаврова, в записках Зильберштейна. Тарасов — эмигрант первой волны, по ряду свидетельств до революции работал в книжной лавке в Петербурге, а после 1920 года оказался в Париже. Он быстро вошёл в круг букинистов на набережной Сены и стал известен как человек, способный «достать то, что невозможно достать». Это касалось прежде всего книг с автографами.

Но со временем пошли слухи: его книги — слишком хорошие. Слишком чистые. Слишком литературные, чтобы быть настоящими.

В 1947 году в письме, адресованном Зильберштейну, Александр Лавров описывает случай, когда в одной из парижских лавок ему предложили «Онегина» 1833 года с дарственной надписью Пушкина собственной матери — Надежде Осиповне. Надпись выглядела великолепно. Старая бумага, подлинный шрифт, орфография — всё на месте. И всё равно Лавров не купил. Чутьё подсказывало: слишком «литературно».

Спустя несколько месяцев похожий экземпляр с тем же автографом всплыл в Лондоне — у другого коллекционера. Разные переплёты, но идентичный текст. Оба экземпляра сопровождались бумагой о подлинности, подписанной «экспертом Б. Тарасовым». А такого эксперта не знала ни одна музейная или архивная структура.

Георгий Молев писал: «Не удивлюсь, если однажды Тарасович принесёт дневник Онегина с автографом Ленского».

С этого момента его имя стали связывать с подделками. Но — и это важно — ни одна из них не была разоблачена с абсолютной точностью. Более того, в некоторых случаях даже профессиональные эксперты не могли однозначно указать на фальсификацию. Потому что Тарасов обладал редким даром: он не просто подделывал подписи, он сочинял биографии книг.

Среди приписываемых ему «работ» — автографы:

• Цветаевой в книге, изданной после её эмиграции;
• Чехова в издании, которое не выходило при его жизни;
• Толстого с датой, стоящей уже после ухода писателя в Оптину пустынь.

В одном из писем 1953 года Зильберштейн с горечью пишет:

«С этим “Т.” трудно бороться — он романтик, он не вор. Он сочиняет автографы, как кто-то — новеллы».

Эпилог

В 1956 году, на закрытой встрече в Берне, Николай Соловьёв — крупный коллекционер — демонстрировал альбом с надписями Цветаевой. Эксперты осмотрели его молча, но после третьей страницы, разочарованные, разошлись. На форзаце стояла лаконичная строка:
«От всей души. Т.»

Подпись выглядела нейтрально, но почерк оказался узнаваем для знатоков. Была ли это ирония? Или эхо? Кто-то из участников встречи тогда сказал:

«Пожалуй, его подделки останутся в истории как документы эпохи».

Сегодня некоторые экземпляры из «школы Тарасова» стоят дороже подлинников. Не потому, что это Пушкин. А потому что это — Тарасович. Его книги стали частью литературной мифологии. Как фальшивые медали Наполеона или апокрифы о Проппе.

Почему ни одна из экспертиз так и не смогла окончательно разоблачить его? Несомненно, Тарасов был талантлив в своих подделках. Он с ювелирной точностью имитировал почерк, использовал бумагу дореволюционного времени, а чернила подгонял под химический состав XIX века. Но, пожалуй, главное заключалось не в мастерстве, а в атмосфере, в которой он действовал. Это была благодатная почва: эксперты, коллекционеры, библиофилы — все они были в какой-то мере романтики. Они с жадностью искали не только книги, но и легенды, не только бумагу, но и прикосновение к великому прошлому. И Тарасов именно это им давал.

Он создавал не просто подделки — он создавал истории, которые хотелось сохранить. Его «находки» попадали в руки людей, которые верили, или хотели верить. Они не спешили с разоблачениями, потому что разоблачение лишало не только подлинности, но и мечты. А мечта, особенно в эмиграции, была куда дороже любой экспертизы.

vitaliakovlevv@gmail.com