Едва ли кто-то помнит из углублённого курса отечественной истории, что далеко не все солдаты наполеоновской армии после целой серии поражений в России в 1812 году вернулись на родину.

Огромная часть из тех военных, увы, так и не добралась до Франции.

С сайта https://history.ru/

Дабы не пугать самых впечатлительных читателей, сразу оговоримся, что речь ниже пойдёт не о жертвах Отечественной войны 1812 года со стороны французов, а лишь о тех из «завоевателей», которые по тем или иным причинам не пожелали возвращаться во Францию с остатками разбитой армии, а навсегда осели в России.

Ибо, как свидетельствуют исторические источники, из общего количества более чем полумиллионной наполеоновской армии, вторгшейся в Россию, значительная часть побеждённых вполне осознанно осталась доживать свой век в границах Российской империи.

После формального упоения от взятия Москвы (которая, напомним, в тот момент не являлась столицей империи) французскому генералитету стало ясно, что эта победа являлась, по сути, победой Пирровой.

Д.Кардовский «Москва в сентябре 1812 года»

Москва горела и была не пригодна для зимовки, коммуникации наполеоновской армии были растянуты на тысячи километров, к зимней кампании в условиях российских морозов войска были не готовы, в фактическом тылу находилась полностью укомплектованная регулярная российская армия. Везде где только можно французские обозы с продовольствием и амуницией подвергались нападениям партизан и прочих «неравнодушных граждан». Фактически все тактические преимущества находились на стороне противника, а именно: на стороне Российской империи, и, чтобы сохранить армию, Наполеон решил отступать.

Но то, что началось как полноценное отступление огромной армии в сентябре 1812 года, к концу осени того же года превратилось в паническое бегство разрозненных частей, групп солдат и просто одиночек-дезертиров. Огромная часть отступающих была взята в плен регулярной российской армией. Цифры попавших в плен французов сильно разнятся.

По оценкам разных источников колеблются в пределах от 110 000 до 200 000 человек.

 

Увы, часть из них (предположительно до 60 000 человек) от ран, болезней и обморожений умерли в российском плену.

Осень была очень холодная. Морозы ударили раньше обычного

Французы были экипированы по-летнему или максимум готовы к более мягкой климатически европейской зиме. Запасов продовольствия хронически не хватало даже на минимальный ежедневный рацион, и огромное число тех «шаромыжников»-попрошаек вынуждены были на зиму осесть в российских городах и сёлах, чтобы в прямом смысле не замёрзнуть по пути во Францию.

В исследовании Т. А. Мошиной и Н. А. Гутиной «Нескорое возвращение на родину» приводятся следующие воспоминания очевидцев того отступления: «Многие пережившие русскую кампанию считали, что путь от Березины до Вильны был самым странным испытанием в их жизни, проверкой их человеческих качеств. По словам очевидцев, «более жестокого эгоизма, большего равнодушия к товарищам и даже друзьям» им не приходилось испытывать.

Голод и нужда низводили одних «до состояния животных», других сводили с ума, третьих, лишённых носов, ушей, мышц кистей, делали живыми мертвецами».

Штабной офицер российской армии Н. Н. Муравьёв свидетельствовал, что до самой Вильны его полк продвигался среди отставших от армии неприятелей, окружавших их и просивших хлеба. Случалось, что обессиленные солдаты двух армий даже ночевали вместе в редких, оставшихся от пожарищ, избах. «...на подступах к Вильне все дороги были завалены трупами. В самом городе от болезней умерло около 10 тыс. чел… даже воздух был столь тяжёл, что страшно им было дышать. Пленных становилось всё больше. Многие стали предпочитать плен голоду, холоду и казацким пикам, и «почитали себя счастливыми и защищёнными», находясь в плену. Некоторые даже требовали, чтобы их брали в плен. Бывали случаи, что одна баба с палкой гнала целую толпу беспомощных неприятелей».

В том же исследовании «Нескорое возвращение на родину» авторами приводятся данные о том, что: «…неизвестно, как сложились судьбы большинства пленных, среди которых только генералов было около пятидесяти.

 По разным данным, из 200 тысяч пленных в апреле 1815 года на родину вернулось лишь около 30 тысяч».

Но пережив зиму в России, многие французы опасались возвращаться на родину. Либо боясь быть объявленными дезертирами, либо, не желая опять попасть в армию и заново пережить весь ужас голода и лишений военных компаний.

Как гласит то же исследование: «Многие остались и обосновались в России. По данным 1837 г. больше всего их оказалось в Москве и Московской губернии – 3229 человек (купцы, приказчики, гувернёры, ремесленники, мастеровые)».

Тысячи бывших военных не спешили во Францию. Даже в плену им был обеспечен хотя и скудный, но всё же полноценный паёк, более того, была доступна возможность подрабатывать, снимать отдельное жильё и даже жениться, если у кого-то возникало такое желание. Со временем многие французы по тем или иным причинам приняли российское гражданство.

Точная цифра новых граждан России весьма спорна, но, по разным оценкам, российское подданство приняли до 60 000 бывших участников наполеоновского вторжения в Россию

Но даже научившись говорить по-русски, они заметно выделялись французским акцентом. А незлобивый в целом русский народ так и продолжил иронично называть всех оставшихся в России французов «шаромыжниками».

Тем не менее часть из тех самых «шаромыжников» всё же вернулась на родину. Послужила этому не неизбывная тяга к родине, а, скорее, ужесточение государственного режима в Российской империи после попытки военного переворота в стране, а именно: восстания декабристов на Сенатской площади Санкт-Петербурга в декабре 1825 года и начавшихся после этого «проверок благонадёжности» буквально всех и вся, а также заметных притеснений гражданских прав в стране, которые коснулись и «шаромыжников».