Спектакль начался до назначенного часа. И происходил он в зале. Снег кружился и, не тая, ложился ровным слоем по залу, как в добрые старые времена до глобального потепления.

Дети кидались белыми снежками самозабвенно, будто деревенские ребятишки в российской глубинке. Хлопья лежали на плечах, головах и спинах зрителей, и они не спешили отряхнуться.

Голос в микрофоне тщетно призывал к сдержанности. Всяк входящий оставлял ее за порогом театра.

На сцену вышел Слава Полунин в своем привычном желто-красном облачении, потом появились персонажи, сошедшие с картин Босха, и легкий смех исчез.

На сцене стало происходить то, что можно назвать мистерией, а можно просто музыкальной пантомимой. Важно, что в душе смотрящего возникало то непонятное щемящее томление, от которого одновременно и сладко, и грустно. На сцене гремел гром, сыпались молнии-искры, в бушующем море спасалась «Бригантина», отражая атаки безумных волн и диких акул. Клоуны в лучших традициях великих мимов говорили телами ярче, чем иные делают это словом.

Полунин, проткнутый насквозь сразу тремя стрелами, отчаянно боролся со смертью, потом, уже в другой картине, он путался в акриловых небесах и, пытаясь стряхнуть с себя, перебросил их в зал. Они начали наплывать на первые ряды и постепенно покрывать публику, и стало ясно: то были не райские небесные кущи, а мировая паутина, медленно окутывающая людей.

А в антракте действие снова переместилось в зал. И босховские персонажи стояли на сцене и наблюдали за театром жизни. Они удивленно, недоуменно и даже с испугом смотрели на людей. И потом пошли в народ, прямо по спинкам кресел, с трудом сохраняя равновесие.

И был дождь, и на публику сыпался такой снег, что было уже ничего не видать. И постепенно, не меняя ни костюмов, ни грима, клоуны преобразились в шемякинских персонажей. Ни них были те же безумные длинные башмаки и остроухие, как крылья птицы, шляпы, но они стали более близкими, менее страшными. И опять захотелось смеяться.

Спектакль, до краев наполненный романтикой и поэзией, заставлял грустить и радоваться одновременно. Набегали видения буранного полустанка, которого, может, в настоящей жизни городского жителя и не было никогда. Но эти отсылки в глухое одиночество были созвучны зрителю. Тема затерявшегося в жизненной пурге человека стала  понятна в третьем тысячелетии.

И немолодой, умудренный опытом мим взмахом бровей, неровной походкой, игрой всего-то лишь одной руки гениально рассказывал о любви, о пережитом, и о неминуемом конце. И от невозможности повернуть время вспять захотелось всплакнуть.

Славу Полунина называют лучшим клоуном конца ХХ века. И это заслуженно. Он входит в плеяду  мастеров, которые, облачившись в маску, заставляют задуматься о живой душе.

От финальной бури, ветра и пурги, обрушившихся на зал, становилось жутко. Впрочем, люди были счастливы. Актеры тоже.

Елена ЯКУНИНА